министерство экономики свердловской области


После войны: внешняя политика глазами народа.
Автор – профессор Елена Зубкова. Отрывки из монографии.

Помимо недовольства отдельными представителями власти для массовых политических настроений 40-х начала 50-х гг. характерно наличие конкретных претензий и критика некоторых политических решений. Если судить по вопросам, которые чаще других звучали на лекциях и беседах на предприятиях, в колхозах, в государственных учреждениях много сомнений у населения вызывала такая акция советского правительства, как оказание продовольственной помощи другим странам, которую действительно было трудно понять, а тем более оправдать в условиях продовольственного кризиса внутри страны. Настроения недовольства политикой помощи зарубежным странам приобрели массовый характер в 1946 1947 гг., в период наибольших затруднений на внутреннем продовольственном рынке и голода.
Вот что говорили по этому поводу жители городов Свердловской области: Что такое творится у нашего правительства не поймешь? Хлеб отправляют за границу, а нас морят, держат на голодном пайке. Все государства будут кормить нашим хлебом, а сами все с голоду пропадем; Заключение с Болгарией, Югославией и другими странами договоров на поставку им зерна советским правительством сделано неверно, потому что в первую очередь необходимо накормить хлебом советский народ, а потом поставлять хлеб за границу; Эти сообщения только злят. Сами голодаем, а буржуям отдаем свой хлеб. Аналогичные настроения были отмечены и в других городах страны . По этой же причине вызывал вопросы отказ советского руководства от участия в плане Маршалла.
Информация, хотя и весьма скудная, о жизни на Западе давала пищу для размышлений. Люди не могли понять, почему страна, больше других пострадавшая от войны, оказывает помощь населению стран тоже разоренных войной, но все-таки не в такой степени, как их родина. Контраст уровней благосостояния в России и на Западе, особенно сравнение с побежденной Германией, не прибавляли оптимизма. Эти размышления, не находя конструктивного объяснения, чаще всего переключались в область эмоций и нередко провоцировали чувство попранной справедливости. Отсюда неудовлетворенность итогами войны и обида на бывших союзников, которые не без помощи советской пропаганды превращались в главных виновников не только ухудшения общего международного климата, но и становились ответственными за внутренние трудности. Подчас возникали сомнения, была ли минувшая война доведена до победного конца, а иногда можно было услышать и следующее: Плохо сделали, что после взятия Берлина не разгромили “союзников”. Надо было бы спустить их в Ла-Манш. И сейчас Америка не бряцала бы оружием.
Столь простое решение больших проблем вполне в духе того времени. Точно так же, как и списывание своих трудностей на происки враждебного окружения. Долговременная обработка умов приносила свои плоды, направляя народное недовольство в то русло, какое было нужно режиму. Чтобы психология окруженной крепости вновь, как в предвоенные годы, заработала и формировала соответствующее общественное мнение и поведение, обстановка холодной войны подходила как нельзя лучше. Общественное мнение было уже соответствующим образом подготовлено к восприятию военной угрозы, поэтому реакция населения на какой-либо сигнал о военной опасности прогнозировалась достаточно легко.

Этим, по-видимому, и воспользовался Сталин в 1946 году, когда решил прокомментировать речь У.Черчилля в Фултоне. Во всей пропагандистской кампании вокруг речи Черчилля именно Сталин сделал последний штрих: назвал выступление своего военного союзника призывом к войне против СССР. Но случилось это не сразу.
Первое сообщение о речи Черчилля в Фултоне появилось в Правде через два дня после этого события 8 марта, a 11 марта в той же газете было опубликовано подробное изложение выступления британского экс-премьера. Сразу же после этих публикаций в народе начали циркулировать слухи, о которых в ЦК ВКП(б) сообщали местные информаторы. Новосибирский обком партии докладывал, например, о таком факте: секретарь комсомольской организации одного из колхозов области, будучи в районном центре, услышала по радио о речи Черчилля и немедленно передала по телефону в свой колхоз, что Черчилль призывает к войне. В селе поднялась паника. В городе Шахты Ростовской области распространился слух о том, что сегоднязавтра начнется война, надо продавать радиоприемники, так как все равно их отберут. В городах Суздале, Судогде, Гусь-Хрустальном Владимирской области ходили слухи, что война, якобы, уже началась, и об этом объявит сессия Верховного Совета СССР. Панические настроения в связи с угрозой новой войны были отмечены тогда во многих районах СССР. Слухи провоцировали соответствующее поведение: население бросилось в магазины, у прилавков немедленно выросли очереди, а цены на продукты в коммерческой торговле подскочили сразу в два-три раза.

После того, как население столь однозначно отреагировало на сообщения о речи Черчилля, со своими разъяснениями по этому вопросу выступил Сталин: 14 марта в Правде было опубликовано его интервью с корреспондентом газеты. Сталин фактически подтвердил опасения по поводу реальности военной угрозы, но заверил соотечественников, что организаторы похода против Советского Союза будут биты так же, как были биты в прошлом. Последующая реакция населения была вполне показательной: вопрос о возможности новой войны активно обсуждался, но панические настроения пошли на убыль. Партийные информаторы докладывали, что после выступления Сталина панические слухи вообще рассеялись, но это было явным преувеличением. Сталин успокоил общественное мнение, но не снял проблему. Впрочем, он и не стремился ее снимать: народу отныне, как и в предвоенные годы, предстояло жить с ощущением военной опасности. А значит, не ждать скорых перемен к лучшему и не надеяться на быстрое наступление жизни-сказки, о которой так мечталось во время минувшей войны. Пропаганда легко подхватила идею вождя, призывая людей к преодолению временных трудностей и требуя новых жертв во имя сохранения мира.

Теперь подготовкой к войне народ объяснял самые разные решения правительства будь то повышение пайковых цен (перед войной всегда цены повышают) или отмена карточной системы (чтобы народ лучше шел воевать). Когда в 1946 г. были повышены цены на продукты питания, выдаваемые по карточкам, то люди не просто расценивали это событие как свидетельство подготовки к новой войне, но иногда домысливали, что война, якобы, уже началась. И такие слухи ходили не только в далеких колхозах, но и в Москве. Я слыхал, уверял, например, рабочий одного из московских заводов в 1946 г. что война идет уже в Китае и в Греции, куда вмешались Америка и Англия. Не сегоднязавтра нападут и на Советский Союз. Под этим же углом зрения оценивались и внешнеполитические инициативы советского руководства.

Секретарь ЦК ВКП(б) А.А.Кузнецов докладывал Сталину, что после публикации материалов о совещании представителей ряда компартий (сентябрь 1947 г.) в Польше при обсуждении материалов совещания высказываются опасения по поводу возможности возникновения в ближайшее время новой мировой войны. Конкретные вопросы, заданные при обсуждении материалов совещания, звучали следующим образом: Правительства Америки и Англии всегда выступали против распространения коммунизма. Не приведет ли это объединение компартий к новой войне?; Американцы и англичане прекрасно понимают, что совещание созвано по инициативе ЦК ВКП(б). Не может ли это осложнить отношения между СССР и Америкой и ускорить третью мировую войну?; Принимает ли наше правительство меры по обеспечению продовольственных запасов на случай войны?

Даже кампания по сбору подписей под Стокгольмским воззванием за запрещение атомного оружия в 1950 г. вызвала в народе старые опасения о возможности военного конфликта. В данном случае роль детонатора подобных настроений сыграл фактор совпадения двух событий: распространение Стокгольмского воззвания совпало с началом войны между Северной и Южной Кореей. Обкомы партии докладывали в ЦК о том, что кампанию по сбору подписей сильно осложняют разные слухи и домыслы, которые циркулируют среди населения. Так, на одном из заводов в Бурят-Монголии рабочие рассуждали: Сейчас у нас по СССР отбирают подписи в защиту мира, но война между СССР и Америкой будет. Америка оккупирует советскую территорию, тогда американцы будут расстреливать всех, кто ставит свои подписи.

Правда, подобные крайние мнения были все-таки исключением, гораздо более распространенными можно считать общие опасения, что, если где-то поблизости началась война, она вряд ли минует границы СССР. Во Владивостоке летом 1950 г. ходили слухи о том, что на Сахалине и Курильских островах, якобы, уже высадились американские войска. В связи с этим у части населения Сахалина возникли эвакуационные настроения. Из магазинов Приморского края стали исчезать товары первой необходимости (спички, соль, мыло, керосин и др.): население создавало запасы на случай военных действий. Характерно, что подобное поведение было свойственно не только жителям регионов СССР, территориально близких к корейскому театру военных действий. В некоторых районах Подмосковья летом 1950 г. наблюдались большие очереди у продовольственных магазинов. В городе Загорске, например, только за один день 30 июня соли было продано 12200 кг, в то время, как раньше, продавали в среднем в день не более 250 кг; в тот же день мыла было продано 12190 кусков в 10 раз больше, чем обычно . В городе Владимире продажа соли за последние пять дней июля увеличилась в 8 раз, мыла и спичек в 4,5 раза. Люди, поступая подобным образом, попадали под влияние общих настроений, общественного мнения; их действия диктовались не столько соображениями целесообразности, сколько инстинктом самосохранения. Тем более, что никаких официальных заявлений, четко проясняющих советскую позицию в корейском вопросе и ситуацию в Корее, первоначально сделано не было. Именно отсутствие полной официальной информации стало причиной возникновения слухов и кривотолков.
Несмотря на официальную позицию нейтралитета Советского Союза в корейском конфликте и тщательно скрываемый факт советской военной помощи Северной Корее, общественное мнение по-своему решало вопрос о том, что на официальном языке именовалось интернациональной солидарностью. Идея помощи Северной Корее, независимо от позиции верховной власти, родилась снизу: во время собраний чаще всего поступали предложения об организации сбора средств в фонд помощи северокорейской армии и населению Северной Кореи. Подобные предложения заставали врасплох партийных организаторов, не имевших на этот счет никаких инструкций.
Слухи о возможности новой войны в первые послевоенные годы распространялись не только среди простого народа. Даже представители образованных слоев общества, случалось, думали аналогичным образом: им казалось, например, что идеологический поворот 1946-1948 гг., проходивший под знаком борьбы против западного влияния, объясняется перегруппировкой сил перед началом нового противостояния мировых держав.
Мысли о возможности нового военного конфликта в сознании людей были тесно связаны с пережитым во время войны прошедшей. Война вообще выстроила своеобразную систему ценностей в советском обществе. Зденек Млынарж, один из лидеров Пражской весны, в конце 40-х начале 50-х годов учившийся в Московском университете, вспоминал впоследствии об одной характерной особенности мышления русских, связанной с пережитым во время войны: Основой всего было убеждение, что ценой огромных жертв, принесенных в годы войны. Советский Союз решил судьбу человечества, а потому все другие государства обязаны относиться к нему с особым уважением. Любую критику Советского Союза эти люди воспринимали как оскорбление памяти погибших. В этом они оказывались заодно с правительством, как бы критически они не относились к властям в других вопросах.

Героическое восприятие войны стало достоянием общественных умонастроений несколько позднее, сразу же после войны эйфория победы быстро сменилась осознанием величины утрат. Война осталась в памяти народа как величайшее бедствие. Под влиянием опыта пережитого в общественном сознании стал постепенно трансформироваться образ жизнисказки, которая должна была наступить после войны. Желания людей становились все более непритязательными, а мечты военных лет о том, что после войны всего будет много и наступит счастливая жизнь, начали приземляться, девальвироваться. Набор благ, составляющий для большинства современников предел мечтаний оскудел настолько, что стабильная зарплата, дающая возможность прокормить себя и семью, постоянное жилье (пусть даже комната в коммунальной квартире) уже считались подарком судьбы, настоящим счастьем.
Психологическую подоплеку подобной трансформации представлений о счастье описал еще З.Фрейд: …под давлением угрожающих людям страданий, их требования счастья становятся более умеренными; так же, как и сам принцип наслаждения трансформируется под влиянием внешнего мира в более скромный принцип реальности, так и человек, когда ему удается избежать несчастья, превозмочь страдания, когда вообще задача уклонения от страдания оттесняет на второй план задачу получения наслаждения. Восприятие счастья как отсутствие несчастья формировало у людей, переживших бедствия военного времени, особое отношение к жизни и ее проблемам. Отсюда словазаклинание только бы не было войны и прощение властям всех непопулярных решений, если они оправдывались стремлением избежать нового военного столкновения.

Это настроение народа активно использовалось властью и работавшей на власть пропагандой: из недавних союзников формировался образ врага, агрессивные намерения которого, якобы, мешают осуществить социальные программы и оказать в полной мере помощь пострадавшему от войны народу. Миф о враждебном окружении дополнялся мифом о наличии пятой колонны внутри страны: тогда негативная энергия переключалась на врагов внутренних. Иллюзия совместного противостояния внешним и внутренним врагам работала на идею единства народа и власти. Эта иллюзия, даже несмотря на наличие массовых критических настроений, не позволила этим настроениям перерасти в открытый конфликт между народом и властью.

Вместе с тем подобную позицию властей нельзя все же считать исключительно пропагандистским трюком или примером ловкой манипуляции общественными умонастроениями. Психология враждебного окружения была частью советской ментальности, характерной чертой мышления не только народа, но и вождей. Обстановка холодной войны, изменившая международный климат и опрокинувшая надежды на мирное сотрудничество между военными союзниками, активно работала на закрепление этой психологии. Гонка вооружений была не блефом, но реальностью, с которой приходилось считаться и соответствующим образом корректировать планы послевоенного восстановления. Не следует забывать и о последствиях психологического шока, который испытал Сталин в момент нападения Германии на СССР: он не мог допустить снова оказаться не готовым в случае нового военного конфликта (даже если допустить, что возможность такого конфликта существовала только в его воображении). Это объясняет, почему советское руководство в своих послевоенных планах уделяло большое значение развитию оборонной промышленности. Советская экономика и после войны была в значительной степени милитаризована. По данным Н.Симонова, занимающегося историей военно-промышленного комплекса СССР, в 1950 г. удельный вес расходов советских военных организаций (по министерствам вооруженных сил, госбезопасности и внутренних дел) в национальном доходе страны составил 14,2%. С учетом бюджетных дотаций министерствам авиационной, оборонной и судостроительной промышленности, а также затрат на создание и развитие атомного проекта получается, что военные расходы отнимали до четверти национального дохода страны.