Фенька. (сказка) дело


Фенька. (сказка)

Дело было вечером. Я лежал на диване, курил и читал газету. В комнате
никого, кроме меня, не было. И вдруг я слышу – кто-то царапается. Кто-то
чуть слышно, тихонечко стучит по оконному стеклу: тик-тик, тук-тук.
“Что, – думаю, – такое? Муха? Нет, не муха. Таракан? Нет, не таракан.
Может быть, дождь капает? Да нет, какой там дождь, – дождем и не пахнет…”
Повернул я голову, посмотрел – ничего не видно. На локте привстал –
тоже не видно. Прислушался – как будто тихо.
Лег я. И вдруг опять: тик-тик, тук-тук.
“Фу, – думаю. – Что такое?”
Надоело мне, встал я, бросил газету, подошел к окну и – глаза
вытаращил. Думаю: батюшки, что это мне – во сне снится, что ли? Вижу – за
окном, на узеньком железном карнизе, стоит – кто вы думаете? Стоит девочка.
Да такая девочка, о каких вы и в сказках не читывали.
Ростом она будет поменьше самого маленького мальчика с пальчика. Ножки
у нее босые, платье все изодрано; сама она толстенькая, пузатая, нос
пуговкой, губы какие-то оттопыренные, а волосы на голове рыжие и торчат в
разные стороны, как на сапожной щетке.
Я даже не сразу поверил, что это девочка. Я подумал сначала, что что
какой-то зверек. Потому что я никогда раньше таких маленьких девочек не
видел.
А девочка стоит, смотрит на меня и изо всех сил своим кулачишкой по
стеклу барабанит: тик-тик, тук-тук.
Я у нее через стекло спрашиваю:
– Девочка! Тебе что надо?
А она не слышит меня, не отвечает и только пальцем показывает: дескать,
открой, пожалуйста, а ну открой поскорей!
Тогда я отодвинул задвижку, открыл окно и впустил ее в комнату.
Я говорю:
– Чего же ты, глупышка, в окно лезешь? Ведь у меня ж дверь открыта.
А она мне, я помню, тоненьким-тоненьким голоском отвечает:
– Я в дверь не умею ходить.
– Как не умеешь?! В окно умеешь, а в дверь не умеешь?
– Да, – говорит, – не умею.
“Вот так, – думаю, – чудо-юдо ко мне привалило!”
Удивился я, взял ее на руки, вижу – она вся дрожит. Вижу – боится
чего-то. Оглядывается, на окно посматривает. Лицо у нее все заплаканное,
зубки стучат, а в глазах еще слезы поблескивают.
Я у нее спрашиваю:
– Ты кто такая?
– Я, – говорит, – Фенька.
– Какая такая Фенька?
– Такая вот… Фенька.
– А где ты живешь?
– Не знаю.
– А где твои папа с мамой?
– Не знаю.
– Ну, – я говорю, – а откуда ты пришла? Почему ты дрожишь? Холодно?
– Нет, – говорит, – не холодно. Жарко. А я дрожу потому, что за мной
сейчас собаки по улице гнались.
– Какие собаки?
А она мне опять:
– Не знаю.
Тут уж я не вытерпел, рассердился и говорю:
– Не знаю, не знаю!.. А чего же ты тогда знаешь?
Она говорит:
– Я есть хочу.
– Ах вот как! Это ты знаешь?
Ну, что ж с ней поделаешь. Посадил я ее на диван, “посиди”, говорю, а
сам пошел на кухню, поискать, нет ли чего-нибудь съедобного. Думаю: только
вот вопрос, чем ее кормить, этакое чудовище? Налил ей на блюдечко кипяченого
молока, хлеба нарезал маленькими кусочками, котлету холодную раскрошил.
Прихожу в комнату, смотрю – где же Фенька? Вижу – на диване никого нет.
Удивился я, стал кричать:
– Феня! Феня!
Никто не отвечает.
Я опять:
– Феня! А Феня?
И вдруг слышу откуда-то:
– Я тут!
Нагнулся – она под диваном сидит.
Рассердился я.
– Это, – говорю, – что за фокусы такие?! Ты почему это на диване не
сидишь?
– А я, – говорит, – не умею.
– Что-о? Под диваном умеешь, а на диване не умеешь? Ах ты такая-сякая!
Ты, может быть, и за столом за обеденным не умеешь сидеть?
– Нет, – говорит, – это умею.
– Ну, так садись, – говорю.
Посадил ее за стол. Стул ей поставил. На стул книг целую гору навалил –
чтобы повыше было. Вместо передника носовой платок повязал.
– Ешь, – говорю.
Только вижу – не ест. Вижу – сидит, ковыряется, носом сопит.
– Что? – говорю. – В чем дело?
Молчит, не отвечает.
Я говорю:
– Ты же есть просила. Вот – ешь, пожалуйста.
А она покраснела вся и вдруг говорит:
– Нет ли у вас чего-нибудь повкуснее?
– Как повкуснее? Ах ты, – я говорю, – неблагодарная! Тебе, что ж,
конфет надо, что ли?
– Ах нет, – говорит, – что вы, что вы… Это тоже невкусно.
– Так чего же тебе? Мороженого?
– Нет, и мороженое невкусное.
– И мороженое невкусное? Вот тебе и на! Так чего же тебе, скажи
пожалуйста, хочется?
Она помолчала, носиком посопела и говорит:
– Нет ли у вас немножко гвоздиков?
– Каких гвоздиков?
– Ну, – говорит, – обыкновенных гвоздиков. Железненьких.
У меня даже руки от страха затряслись.
Я говорю:
– Так ты что же это, значит, гвозди ешь?
– Да, – говорит, – я гвоздики очень люблю.
– Ну, а еще что ты любишь?
– А еще, – говорит, – я люблю керосин, мыло, бумагу, песок… только не
сахарный. Вату люблю, зубной порошок, гуталин, спички…
Я думаю:
“Батюшки! Неужели это она правду говорит? Неужели она действительно
гвоздями питается?”
“Ладно, – думаю. – Давай проверим”.
Вытащил из стены большой ржавый гвоздь, почистил его немножко.
– На, – говорю, – ешь, пожалуйста!
Я думал, она не будет есть. Думал, она просто фокусничает,
притворяется. Но не успел я оглянуться, она – раз-раз, хруп-хруп весь гвоздь
сжевала. Облизнулась и говорит:
– Еще!..
Я говорю:
– Нет, голубушка, извиняюсь, у меня больше гвоздей для тебя нет. Вот,
если хочешь, – бумаги, пожалуйста, могу дать.
– Давай, – говорит.
Дал ей бумагу – она и бумагу съела. Спичек дал целый коробок – она и
спички в два счета скушала. Керосину на блюдечко налил – она и керосин
вылакала.
Я только смотрю и головой качаю. “Вот так девочка, – думаю. – Такая
девочка, пожалуй, и тебя самого съест в два счета. Нет, – думаю, – надо
гнать ее в шею, обязательно гнать. Куда мне такое страшилище, людоедку
такую!!”
А она керосин выпила, блюдечко вылизала, сидит, зевает, носом клюет:
спать, значит, хочется.
И тут мне ее, вы знаете, что-то жалко стало. Сидит она, как воробушек –
съежилась, нахохлилась, – куда ж ее, думаю, такую маленькую на ночь глядя
гнать. Ее ведь, такую пичужку, и в самом деле собаки могут загрызть. Я
думаю: “Ладно, так уж и быть, – завтра выгоню. Пускай выспится у меня,
отдохнет, а завтра утречком – до свиданьица, иди откуда пришла!..”
Подумал я так и стал ей готовить постель. Положил на стул подушку, на
подушку – еще подушечку, маленькую, из-под булавок у меня такая была. Потом
уложил Феньку, укрыл ее вместо одеяла салфеткой.
– Спи, – говорю. – Спокойной ночи!
Она сразу и захрапела.
А я посидел немножко, почитал и тоже спать лег.
Утром, как только проснулся, пошел посмотреть, как там моя Фенька
поживает. Прихожу, смотрю – на стуле ничего нет. Ни Феньки нет, ни подушки
нет, ни салфетки… Вижу – лежит моя Фенечка под стулом, подушка у нее под
ногами, голова на полу, а салфетки – так той и вовсе не видно.
Я разбудил ее, говорю:
– Где салфетка?
Она говорит:
– Какая салфетка?
Я говорю:
– Такая салфетка. Которую я тебе давеча вместо одеяла устроил.
Она говорит:
– Не знаю.
– Как это не знаешь?
– Честное слово, не знаю.
Стали искать. Я ищу, а Фенька мне помогает. Ищем, ищем – нету салфетки.
Вдруг Фенька мне говорит:
– Слушайте, не ищите, ладно. Я вспомнила.
– Что, – я говорю, – ты вспомнила?
– Я вспомнила, где салфетка.
– Ну, где?
– Я ее нечаянно скушала.
Ох, рассердился я, закричал, ногами затопал.
– Обжора ты этакая, – говорю, – утроба ты ненасытная! Ведь этак же ты
мне весь дом сожрешь.
Она говорит:
– Я не нарочно.
– Как это не нарочно? Нечаянно салфетку съела? Да?
Она говорит:
– Я ночью проснулась, мне есть захотелось, а вы мне ничего не оставили.
Вот сами и виноваты.
Ну, я с ней, конечно, спорить не стал, плюнул и ушел на кухню завтрак
готовить. Себе сделал яичницу, кофе сварил, бутербродов намазал. А Феньке –
нарезал газетной бумаги, накрошил туалетного мыла и сверху все это
керосинчиком полил. Приношу этот винегрет в комнату, смотрю – моя Фенька
полотенцем лицо вытирает. Я испугался, мне показалось, что она ест
полотенце. Потом вижу – нет, лицо вытирает.
Я у нее спрашиваю:
– Ты где воду брала?
Она говорит:
– Какую воду?
Я говорю:
– Такую воду. Одним словом, – где ты мылась?
Она говорит:
– Я еще не мылась.
– Как не мылась? Так чего ж ты тогда вытираешься?
– А я, – говорит, – всегда так. Я сначала вытрусь, а потом вымоюсь.
Я только рукой махнул.
– Ну, – говорю, – ладно, садись, ешь скорей и – до свиданьица!..
Она говорит:
– Как это “до свиданьица”?
– Да так, – говорю. – Очень просто. До свиданьица. Надоела ты мне,
голубушка. Уходи поскорее, откуда пришла.

И вдруг вижу – моя Феня как задрожит, как затрясется. Кинулась ко мне,
за ногу меня схватила, обнимает, целует, а у самой из глазенок слезы так и
текут.
– Не гоните меня, – говорит, – пожалуйста! Я хорошая буду. Пожалуйста!
Прошу вас! Если вы меня кормить будете, я никогда ничего – ни одного
гвоздика, ни одной пуговки без спросу не съем.
Ну, одним словом, мне ее опять жалко стало.
Детей у меня тогда не было. Жил я один. Вот я и подумал: “Что ж, не
объест ведь меня эта пигалица. Пускай, – думаю, – погостит у меня немножко.
А там видно будет”.
– Ладно, – говорю, – так уж и быть. В последний раз тебя прощаю. Но
только смотри у меня…
Она сразу повеселела, запрыгала, замурлыкала.
Потом я ушел на работу. А перед тем как уйти на работу, я сходил на
рынок и купил полкило маленьких сапожных гвоздей. Штук десять я оставил
Феньке, а остальные положил в ящик и ящик закрыл на ключ.
На работе я все время о Феньке думал. Беспокоился. Как она там? Что
делает? Не натворила ли чего-нибудь?
Прихожу домой – Фенька сидит на окне, мух ловит. Увидела меня,
обрадовалась, в ладошки захлопала.
– Ой, – говорит, – наконец-то! Как я рада!
– А что? – говорю. – Скучно было?
– Ой, как скучно! Прямо не могу, до чего скучно!
Взял ее на руки. Говорю:
– Есть, наверно, хочешь?
– Нет, – говорит. – Ни капельки. У меня еще три гвоздя от завтрака
осталось.
“Ну, – думаю, – если три гвоздя осталось, значит, все в порядочке,
значит, она ничего лишнего не съела”.
Я похвалил ее за хорошее поведение, немножко с ней поиграл, потом
занялся своими делами.
Мне нужно было написать несколько писем. Я сажусь за письменный стол,
открываю чернильницу, гляжу – чернильница у меня пустая. Что такое? Ведь я
только третьего дня чернила туда наливал.
– А ну, – говорю, – Фенька! Иди сюда!
Она прибегает.
– Да? – говорит.
Я говорю:
– Ты не знаешь, куда у меня чернила девались?
– А что?
– Да ничего. Знаешь или не знаешь?
Она говорит:
– Если вы ругаться не будете, тогда скажу.
– Ну?
– Не будете ругаться?
– Ну, не буду.
– Я их выпила.
– Как выпила?!! Ты же мне, – я говорю, – обещала…
Она говорит:
– Я обещала вам не есть ничего. А не пить я не обещала. И вы, –
говорит, – опять сами виноваты. Зачем вы мне таких соленых гвоздей купили?
От них пить хочется.
Ну вот – поговорите вы с ней! Опять я виноват.
Я думаю: что же мне делать? Ругаться? Да нет, руганью тут делу не
поможешь. Думаю: надо ей какую-нибудь работу, какое-нибудь занятие найти.
Это она от безделья глупостями занимается. А когда я ее работать заставлю,
ей некогда будет дурака-то валять.
И вот на другой день утром я ей даю метелку и говорю:
– Вот, Феня, я ухожу на работу, а ты пока делом займись: прибери
комнату, пол подмети, пыль вытри. Сумеешь?
Она даже засмеялась.
– Эва, – говорит, – невидаль. Что ж тут не суметь? Конечно, сумею.
Вечером я прихожу, смотрю: в комнате – пыль, грязь, на полу бумажки
валяются.
– Эй, Фенька! – кричу.
Она из-под кровати вылезает.
– Да! – говорит. – В чем дело?
– Ты почему это пол не подмела?
– Как это почему?
– Вот именно: почему?
– А чем, – говорит, – его подметать?
– Метелкой.
Она говорит:
– Нету метелки.
– Как это нету?
– Очень просто: нету.
– Куда же она девалась?
Молчит. Носом сопит. Значит, дело неладно.
Я говорю:
– Съела?
– Да, – говорит. – Съела.
Я так на стул и упал. Я даже рассердиться позабыл.
Я говорю:
– Чудовище! Да как же это ты умудрилась метелку слопать?
Она говорит:
– Я, честное слово, даже сама не знаю. Как-то незаметно, по одному
прутику…
– Ну, что же, – я говорю, – мне теперь делать? Железную метелку для
тебя, что ли, заказывать?
– Нет, – говорит.
– Что “нет”?
– Нет, – говорит, – я и железную съем.
Тогда я подумал немного и говорю:
– Ладно. Я знаю, что я с тобой сделаю. С завтрашнего дня я буду тебя в
чемодан прятать. Ты чемодан-то, надеюсь, не съешь?
– Нет, – говорит, – не съем. Он пыльный. Вымойте его – тогда съем.
– Ну нет, – говорю. – Спасибо. Не надо. Уж лучше пускай он пыльный
стоит.
И на другой день я посадил Феньку в маленький кожаный чемодан. Она
ничего – не плакала, не пищала. Только попросила, чтобы я просверлил
несколько дырочек для воздуха.
Я взял ножницы и сделал три дырки. И с тех пор Фенька так там и живет,
у меня в чемодане.
Конечно, выросла немножко за это время: была с большой палец, теперь –
с указательный. Но живется ей неплохо. Даже уютно. Теперь я и окошечко там
сделал, в ее домике. Спит она на маленьком диванчике. Обедает за маленьким
столиком. И даже маленький-маленький – вот такой – телевизорчик там стоит.
Так что вы ее не жалейте, Феньку. А лучше приходите ко мне как-нибудь в
гости, и я вас непременно с ней познакомлю.

Пантелеев Алексей Иванович (Леонид Пантелеев)